Война в Иране показала реальные границы влияния России при Путине

Военный конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для Кремля, наглядно обнаружив реальное, а не заявляемое влияние России на мировые события.

Российский президент Владимир Путин во время иранского кризиса фактически остался на обочине, лишь эпизодически подавая голос — и без заметных последствий. Это наглядно демонстрирует реальный масштаб влияния России при нынешнем руководстве, резко контрастируя с агрессивной риторикой наиболее активных кремлёвских функционеров.

Ситуация вокруг Ирана закрепляет важный вывод: несмотря на громкие заявления, Россия всё больше превращается в державу второго порядка, на которую события воздействуют сильнее, чем она способна формировать повестку. Хотя страна остаётся потенциально опасным игроком, она всё чаще отсутствует там, где принимаются ключевые глобальные решения.

Спецпредставитель Путина Кирилл Дмитриев активно комментирует обострение отношений Запада с Москвой, параллельно участвуя в контактах с США по вопросам возможной «перезагрузки» и урегулирования войны против Украины.

Так, он уверял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других заявлениях называл премьер‑министра Великобритании Киэра Стармера и ряд европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совбеза РФ Дмитрий Медведев развивает ту же линию в ещё более грубой и агрессивной форме.

Смысл такой риторики очевиден: подыграть американскому одностороннему подходу, принизить роль Лондона, Парижа и Берлина и усилить любые трещины внутри НАТО. Однако фактическое положение самой России выглядит куда менее внушительно.

Аналитики Центра Карнеги Россия–Евразия отмечают, что страна превратилась в «экономически безнадёжный случай», увязнув в затяжной и крайне дорогостоящей войне, последствия которой общество может никогда полностью не преодолеть. Институт исследований безопасности ЕС характеризует отношения России и Китая как глубоко асимметричные: Пекин обладает значительно большей свободой манёвра, а Москва выступает младшим, зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО способны говорить Вашингтону «нет» — как это произошло по ряду аспектов иранского кризиса, что вызывало раздражение у президента США Дональда Трампа. Может ли Москва позволить себе столь же жёстко отказаться от требований Пекина — большой вопрос.

Европейская комиссия указывает, что зависимость ЕС от российского газа сократилась с 45% импорта в начале войны до примерно 12% к 2025 году. Союз принял законодательство о поэтапном отказе от оставшихся поставок, фактически обнуляя главный энергетический рычаг Москвы, действовавший десятилетиями. На этом фоне нападки Дмитриева и Медведева на Европу выглядят как проекция собственных проблем.

Официальные лица в Москве продолжают говорить о слабости Великобритании, Франции и Германии, но факты показывают обратное: именно Россия оказалась скована войной против Украины, ограничена в отношениях с Китаем и отодвинута на периферию энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика в этих условиях — не подтверждение силы Кремля, а признание уязвимости России.

Одним из самых показательных штрихов иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл центральную роль в достижении договорённостей о прекращении огня и подготовке новых раундов переговоров. Дипломатическая развязка во многом проходит через Исламабад, а не через Москву.

Россия в этой архитектуре не занимает центрального места, даже несмотря на то, что речь идёт о судьбе одного из немногих её оставшихся союзников на Ближнем Востоке. Кремль оказался на обочине, не имея достаточного доверия и авторитета, чтобы выступать в роли кризисного модератора, и больше похож на вовлечённого наблюдателя с собственными интересами.

Сообщения о том, что Москва якобы передаёт Ирану разведданные для ударов по целям США, не вызвали серьёзной реакции в Вашингтоне не потому, что их посчитали заведомо ложными, а потому, что они почти не влияют на общую расстановку сил. Подписанное в январе 2025 года соглашение о стратегическом партнёрстве России с Ираном также не стало полноценным пактом о взаимной обороне, что косвенно подчёркивает: ни одна из сторон не способна реально прийти другой на помощь в случае серьёзного кризиса.

Единственный весомый довод в пользу возросшей роли России в условиях иранского кризиса связан не со стратегией, а с экономикой. Доходы от экспорта нефти выросли на фоне перебоев в Персидском заливе и смягчения американских санкций против российской нефти, а не благодаря способности Москвы управлять конфликтом, сдерживать участников или навязывать им свои условия.

До этого бюджетные поступления от экспорта резко снижались, дефицит становился всё более болезненным, а расчёты показывали, что война вокруг Ирана способна фактически удвоить нефтяные налоговые сборы России в апреле — до примерно 9 млрд долларов. Для экономики это ощутимое облегчение.

Но такая прибыль не свидетельствует о глобальном первенстве. Оппортунистическое извлечение выгоды из решений Вашингтона — это не то же самое, что наличие собственных рычагов влияния. Государство, которое просто зарабатывает на изменении чужой политики, выступает не архитектором, а случайным бенефициаром чужой игры. И такая ситуация легко может повернуться в обратную сторону.

Гораздо более фундаментальная проблема — сужающееся пространство для манёвра России в отношениях с Китаем. Исследователи Института безопасности ЕС говорят о «ярко выраженном разрыве в зависимости», который обеспечивает Пекину асимметричную стратегическую гибкость.

Китай может изменить курс, если издержки партнёрства вырастут. У России пространство для выхода куда более ограничено: страна сильно зависит от китайских товаров и рынков, а также от экспорта нефти в КНР под санкционным давлением, который стал одним из главных источников финансирования войны против Украины.

Такое положение куда точнее отражает действующую иерархию сил, чем привычные штампы об «антизападной оси». В этих отношениях Москва не равна Пекину, а выступает более стеснённым партнёром. Это, вероятно, станет особенно заметно во время перенесённого на 14–15 мая визита Дональда Трампа в Китай: для Пекина приоритетом остаются стабильные отношения с США как с ключевым соперником и державой первого ранга.

Стратегическое партнёрство с Россией, хотя и важно для Китая, всё же вторично по сравнению с управлением противостоянием с США, напрямую затрагивающим главные интересы Пекина — вопросы Тайваня, конфигурации сил в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировой торговли и инвестиций. Россия, чьи критически важные внешние связи во многом зависят от решений Китая, не находится на вершине глобальной системы. Она действует под навязанным извне «потолком» возможностей.

Тем не менее полностью лишённым инструментов давления Кремль назвать нельзя. У Путина сохранились определённые «карты», хотя ни одна из них не способна переломить действующие правила игры.

Россия может усиливать гибридное давление на страны НАТО через кибератаки, вмешательство в политику, экономическое принуждение и угрожающие высказывания, в том числе более откровенные ядерные намёки. На фронте против Украины Москва способна попытаться нарастить интенсивность боевых действий в период нового наступления и дипломатического тупика, активнее применяя, например, новое гиперзвуковое вооружение вроде ракет «Орешник».

Помимо этого, Кремль в теории может углублять скрытую поддержку Тегерана по мере продолжения войны, повышая издержки Вашингтона. Однако такая линия грозит перечеркнуть любой прогресс в отношениях с администрацией Трампа по вопросам Украины и санкционного давления.

Все эти шаги представляют серьёзную угрозу, но относятся к тактике «спойлера» — игрока, который способен осложнить жизнь другим, а не диктовать дипломатическую повестку или добиваться желаемых результатов за счёт подавляющей военной или экономической мощи.

У Кремля действительно остаются карты. Но это карты игрока со слабой рукой, который вынужден полагаться на блеф и рисковую тактику, не имея возможности устанавливать правила самой игры.

Дополнительным индикатором уязвимости России стали удары украинских беспилотников по её нефтяной инфраструктуре. По оценкам, в апреле добыча нефти могла сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средними показателями первых месяцев года.

Если сравнивать с концом 2025 года, падение объёмов добычи оценивается уже в 500–600 тысяч баррелей в сутки, что подрывает устойчивость ключевого экспортного сектора и ограничивает возможности для финансирования войны.

Параллельно в Евросоюзе обсуждается инициатива запретить въезд на территорию стран блока гражданам России, принимавшим участие в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение намерены вынести на рассмотрение Европейского совета в июне, что может привести к ужесточению персональных ограничений для участников российской агрессии.