Крушение привычной цифровой реальности
Оснований считать, что у нынешней российской системы накапливаются масштабные проблемы, стало заметно больше. Население давно свыклось с постоянным ростом запретов, но в последние недели новые ограничения возникают настолько стремительно, что к ним не успевают адаптироваться. Главное — они все глубже вмешиваются в повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия общество привыкло к относительно эффективной цифровизации: при всех признаках «цифрового ГУЛАГа» значительную часть услуг и товаров можно было получить быстро и удобно. Даже военные ограничения сначала почти не задевали этот уклад: массовые соцсети, которые заблокировали, не были критически популярны, другие продолжали использовать через VPN, аудитория мессенджеров просто мигрировала на альтернативные площадки.
Теперь же привычный цифровой мир начал рушиться за какие‑то недели. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка популярного мессенджера и попытка загнать всех в государственный сервис MAX, а теперь под удар попали и VPN. Телевидение стало пропагандировать «цифровой детокс» и «живое общение», но эта риторика плохо совпадает с реальностью глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия такого курса до конца не понимают даже внутри самой власти. Инициатива жесткого закручивания цифровых гаек исходит от силовых структур, практически без политического сопровождения, тогда как исполнители на нижних уровнях власти нередко сами относятся к ней критически. Над всем этим — глава государства, который дает общее одобрение, не вникая в технические и социальные нюансы происходящего.
В результате форсированные интернет‑запреты сталкиваются с осторожным саботажем на более низких этажах бюрократии, с открытой критикой даже со стороны лояльной публики и вызывают нарастающее недовольство бизнеса, местами переходящее в панику. Дополнительное раздражение вызывают регулярные масштабные сбои, когда вчерашние элементарные действия — например, оплата банковской картой — внезапно оказываются невозможны.
Кто в каждом конкретном случае виноват, еще предстоит выяснять, но для рядового пользователя картина очевидна: интернет работает с перебоями, сообщения и видео не отправляются, позвонить трудно, VPN постоянно «отваливается», заплатить картой или снять деньги иногда просто нельзя. Даже когда сбои устраняют, остается ощущение нестабильности и страха.
Это обострение общественного недовольства происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос не в том, сможет ли власть обеспечить нужный результат — с этим проблем нет, — а в том, удастся ли провести голосование гладко и без серьезных сбоев, когда информационный нарратив плохо контролируется, а инструменты реализации самых болезненных решений сосредоточены в руках силовиков.
Зависимость от Telegram и уязвимость MAX
Кураторы внутренней политики объективно и финансово, и политически заинтересованы в продвижении госмессенджера MAX. Но за последние годы они привыкли к автономному Telegram, к его сложившимся сетям каналов и негласным правилам игры. Фактически вся электоральная и значительная часть информационной коммуникации давно происходят именно там.
MAX, напротив, прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и деловая активность внутри него. Для чиновников и политических менеджеров это означает не просто координацию работы с силовиками, а резкий рост собственной уязвимости: каждое слово, контакт и договоренность легко становятся предметом контроля.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовым структурам — не новость. Но за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок, тогда как жесткая линия в интернете формируется другими ведомствами. При всей неприязни к иностранным сервисам, политические кураторы раздражены тем, как именно ведется борьба с ними.
Их беспокоит непредсказуемость происходящего и сужение возможностей управлять ситуацией. Решения, определяющие отношение населения к власти, все чаще принимаются в обход тех, кто традиционно курировал электоральный процесс. При этом нет ясности ни по военным планам в Украине, ни по дипломатическим маневрам, что усиливает общую неопределенность.
Как планировать кампанию, если очередной крупный сбой завтра способен радикально изменить общественные настроения, а сами выборы могут проходить в условиях как мира, так и войны? В подобной обстановке акцент неизбежно смещается к административному принуждению, где идеология и нарративы теряют значение, а вместе с ними — и влияние политического блока.
Война дала силовым ведомствам возможность проталкивать нужные им решения под предлогом «безопасности» в максимально широком понимании. Но этот курс все больше реализуется в ущерб конкретной, частной безопасности — жителей приграничных регионов, бизнеса, чиновничества.
Ради цифрового контроля жертвуют жизнями людей, которые не получают вовремя оповещения об обстрелах, интересами военных, сталкивающихся с проблемами связи, и малым бизнесом, который не может выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже организация пусть несвободных, но убедительных выборов — измеримо важная задача для сохранения режима — оказывается второстепенной по сравнению с идеей установить полный контроль над интернетом.
Так формируется парадокс: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают ощущать рост угроз именно из‑за расширения государственного контроля, который декларируется как ответ на будущие риски. За годы войны в системе исчезли реальные противовесы спецслужбам, а роль главы государства все больше превращается в позицию стороннего наблюдателя, одобряющего действия «профессионалов».
Публичные заявления президента дают понять, что силовые структуры получили от него зеленый свет на новые ограничения, но одновременно демонстрируют, насколько он далек от технической стороны вопросов и не стремится разбираться в деталях.
Сопротивление элит и усиление силовиков
При этом для самих силовиков ситуация отнюдь не безоблачна. Институционально российский режим во многом сохраняет довоенную конфигурацию: влиятельные технократы продолжают определять экономическую политику, крупные корпорации по‑прежнему критичны для наполнения бюджета, внутриполитический блок расширил поле деятельности за пределы страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и часто вопреки их интересам.
Отсюда вырастает главный вопрос: кто кого. Возрастающее сопротивление элиты подталкивает силовиков к еще более жестким шагам. Сам факт несогласия провоцирует ответ в форме дополнительного давления и усилий по перестройке всей системы в свою пользу. Публичные возражения со стороны условных лоялистов будут встречены новыми репрессивными мерами.
Дальнейшее развитие событий зависит от того, спровоцирует ли это, в свою очередь, более масштабное сопротивление внутри элит, и смогут ли силовики с ним справиться. Неопределенности добавляет усиливающееся ощущение старения высшего руководства: человек, олицетворяющий систему, не знает, как завершить войну или добиться победы, все хуже понимает реальное положение дел в стране и не желает вмешиваться в работу силовых структур.
Главным преимуществом нынешнего лидера долгое время считалась сила. В ослабленном виде он оказывается не нужен никому — в том числе силовикам. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей России вступает в активную фазу.
