«Белые списки», блокировки и жизнь с постоянным VPN: как ужесточение интернет‑контроля меняет работу айтишников в России

К началу полномасштабного конфликта с Украиной в России сформировался один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные технологические компании пережили санкции относительно безболезненно, но рынок лишился заметной части квалифицированных специалистов — многие уволились и уехали. Те, кто остался, наблюдали за постепенными блокировками десятков сервисов — от соцсетей до игровых платформ — и за отключениями связи в приграничных регионах. После 2024 года правила стали ещё жёстче: власти тестируют «белые списки» сайтов, ограничивают доступ к популярным мессенджерам и массово блокируют VPN, в том числе те, которыми пользовались сами айтишники. Мы собрали рассказы нескольких сотрудников московских IT- и телеком‑компаний о том, как всё это меняет их работу и повседневную жизнь.

На работе мы годами общались в одном популярном мессенджере. Формально корпоративная переписка должна была идти по электронной почте, но это неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, возникают проблемы с вложениями.

Когда в мессенджере начались серьёзные перебои, мы в спешке попытались перейти на другие инструменты. У компании давно есть собственный мессенджер и сервис видеозвонков, но строгого указания общаться только там до сих пор нет. Более того, нам прямо сказали не делиться через этот мессенджер ссылками на рабочие пространства и документы — из‑за слабой защищённости и отсутствия гарантий тайны связи. Выглядит абсурдно: формально есть «корпоративное решение», но пользоваться им в полную силу не рекомендуют.

Сам мессенджер работает плохо. Иногда сообщения доходят с большой задержкой, функционал урезан — нет удобных каналов, не видно, кто просмотрел сообщение. Приложение подтормаживает, интерфейс постоянно глючит.

Сейчас в компании все коммуницируют как придётся. Старшие коллеги предпочитают электронную почту, большинство остаётся в прежнем мессенджере, подключаясь через VPN. Наш корпоративный VPN к нему не даёт доступ, поэтому мне приходится постоянно переключаться на личный, зарубежный.

Обсуждений о том, чтобы как‑то помочь сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Напротив, ощущается тренд на полный отказ от «запрещённых» ресурсов. Коллеги относятся к ситуации иронично — шутят, воспринимают всё как очередной «прикол». Лично меня и само ужесточение, и это легкомысленное отношение вокруг очень выматывают. Есть чувство, что я одна всерьёз переживаю из‑за того, насколько сильно «закручиваются гайки».

Блокировки усложнили жизнь во всём, что связано с доступом к информации и связью с близкими. Появилось устойчивое ощущение тяжёлой серой тучи над головой: ты пытаешься адаптироваться, но боишься, что в какой‑то момент полностью сломаешься и просто смиришься с новой реальностью.

Про инициативы об ограничении доступа в интернет для пользователей с VPN я узнаю вскользь — сознательно меньше читаю новости, слишком тяжело. Постепенно приходит понимание, что приватность стремительно исчезает, а повлиять на это ты практически не можешь.

Единственная надежда — что где‑то существует «лига свободного интернета», которая уже сейчас разрабатывает новые инструменты обхода цензуры. Когда‑то в нашей повседневности не было VPN, а потом они появились и долгое время работали. Хочется верить, что появятся и новые способы защищать трафик для тех, кто не готов мириться с дальнейшими ограничениями.

Ещё до пандемии рынок в России бурно развивался. Было множество зарубежных вендоров, интернет‑сервисы росли семимильными шагами. Операторы предлагали безлимитные тарифы по очень низкой цене, и хорошее покрытие было не только в Москве, но и в регионах.

Сейчас картина куда мрачнее: сети деградируют, оборудование стареет и вовремя не меняется, расширять проводной интернет сложно. Ситуацию усугубляют отключения мобильной связи из‑за угрозы использования дронов — в такие моменты у людей вообще нет альтернативы. Массово растёт спрос на проводной интернет, операторы завалены заявками. У меня самого уже полгода не получается провести нормальный интернет на дачу.

Ограничения сильнее всего бьют по удалёнке. Во время пандемии многие компании поняли, что дистанционный формат выгоден и с точки зрения затрат. Теперь же из‑за нестабильной связи сотрудников вынуждают возвращаться в офисы, бизнесу снова приходится арендовать площади.

Наша компания решает многое за счёт собственной инфраструктуры: мы не арендуем чужие серверы и не полагаемся на внешние облака. Поэтому точечные блокировки сервисов нас почти не затрагивают.

Попытки «полностью запретить VPN», на мой взгляд, нереалистичны. VPN — это не отдельный продукт, а технология. Полный её запрет был бы сопоставим с отказом от автомобилей в пользу конной тяги. Масса критической инфраструктуры — включая банковскую — основана на этих протоколах. Если одномоментно заблокировать все, банкоматы и платёжные терминалы просто перестанут работать.

К ограничениям я отношусь по‑разному. Меры, связанные с угрозой беспилотников, с точки зрения безопасности понятны: без глушения связи организовывать атаки было бы проще. Блокировки ресурсов с радикальным контентом власти тоже объясняют логикой борьбы с «экстремизмом».

Но закрытие крупных площадок вроде видеохостингов и популярных соцсетей выглядит спорно. Да, там есть контент, неугодный властям, но есть и масса полезного. Гораздо продуктивнее было бы развивать там собственное присутствие и конкурировать за аудиторию, а не просто вырубать платформы целиком.

Инициативы по ограничению доступа к сервисам на устройствах с включённым VPN я оцениваю отрицательно. В профессиональной среде VPN часто нужен именно для защищённого доступа к рабочей инфраструктуре, а не для обхода блокировок. Технически отличить «хороший» VPN от «плохого» крайне трудно. Прежде чем вводить запреты, бизнесу нужно чётко показывать, что именно разрешено: например, привести перечень одобренных клиентов и протоколов. Сейчас зачастую решения принимаются до того, как инфраструктура и альтернативы действительно готовы.

С «белыми списками» ситуация двоякая. С точки зрения создания защищённых сетей это логичный путь: при отключениях связи доступ к критически важным ресурсам сохраняется. Но механизм их формирования непрозрачен: в списки попадает ограниченное число компаний, что создаёт искажения конкуренции и питательную среду для лоббизма и коррупции. Для бизнеса важен понятный и равный для всех порядок включения.

Если компании удаётся попасть в «белый список», её сотрудники могут удалённо подключаться к корпоративной инфраструктуре и через неё — к нужным внешним ресурсам, включая зарубежные. Это критично для тех, кто продолжает работать с иностранными сервисами и не может отказаться от выхода за границу через VPN.

Для меня нынешние ограничения не стали неожиданностью. Государствам во всём мире выгодно строить собственные «суверенные» сегменты сети. Китай показал один из вариантов, сейчас похожим путём идёт и Россия, и, вероятно, не только она.

Да, это раздражает: блокируются привычные сервисы, отечественные аналоги пока не дотягивают по качеству, ломаются пользовательские привычки. Но если в какой‑то момент получится создать полноценную замену, жизнь частично вернётся в привычное русло. В стране достаточно сильных программистов, вопрос упирается в приоритеты и решения властей.

В моём отделе рабочие процессы почти не пострадали. Мы никогда не использовали сторонние мессенджеры для работы — есть собственный корпоративный продукт. В нём есть каналы, треды, реакции, всё давно подстроено под наши задачи. На ноутбуке приложение работает отлично, на смартфоне — с небольшими лагами, но это мелочи.

Компания ориентирована на использование собственных решений, поэтому разработчикам почти безразлично, заблокирован ли тот или иной внешний сервис. Некоторыми зарубежными нейросетями мы пользуемся через рабочие прокси, но самые новые ИИ‑агенты, которые могли бы анализировать или дописывать код, служба безопасности не допускает из‑за риска утечки.

Есть и свои языковые модели — они активно обновляются, зачастую перенимая идеи западных решений. По ощущениям, новые версии появляются чуть ли не каждую неделю, и для рабочих задач их уже достаточно.

В бытовом плане, как обычному пользователю, мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, поэтому происходящее вызывает в основном чувство дискомфорта, а не политическую вовлечённость. Сложнее всего стало поддерживать связь с родственниками в других странах: на одних площадках связи нет, на других ещё осталась, но нужно вспоминать, где что работает, и тратить время на настройки.

Часть знакомых боится переходить на российские мессенджеры — переживают из‑за возможной слежки. Я же исхожу из того, что почти любое приложение в той или иной степени собирает данные. К тому же, как мигрант, я и так живу под довольно жёстким контролем геолокации, поэтому дополнительный уровень наблюдения уже мало что меняет.

Уезжать из страны только из‑за того, что стало сложнее пользоваться развлечениями, я не готов. Для работы мне важнее, чтобы продолжали функционировать базовые инфраструктурные сервисы: доставка, такси, банковские приложения. Пока они доступны, говорить о переезде из‑за степени закрытости интернета для меня рано.

Наш банк ещё в 2022 году начал целенаправленно уходить от зарубежных решений — и как юридическое, и как технологическое лицо мы должны были минимизировать зависимость от партнёров, покинувших российский рынок. Многие внутренние сервисы — для метрик, коммуникаций и т. п. — теперь свои. Есть, однако, области, где альтернативы нет: например, экосистема Apple, под которую банковские приложения всё равно обязаны адаптироваться.

Формальные блокировки VPN обходят нас стороной — для удалённой работы используются собственные протоколы. Пока не было ни одной ситуации, когда сотрудники массово не могли подключиться к рабочему VPN. Гораздо заметнее влияние экспериментов с «белыми списками»: во время тестов в Москве можно было выехать из дома и внезапно остаться без связи.

Официальная позиция банка — вести себя так, будто ничего не происходит. Никаких подробных инструкций на случай массовых сбоев связи нам не давали. Хотя в теории компанию могли бы вернуть сотрудников с удалёнки в офис, ссылаясь как раз на риск отключений.

К сторонним мессенджерам, по сути, нас перестали подпускать ещё несколько лет назад. Внутренний корпоративный чат внедрили аврально: сначала признали, что продукт «сырой», предложили сотрудникам несколько месяцев терпеть, а потом постепенно дорабатывали. Сейчас им уже можно пользоваться, но по удобству он всё равно проигрывает привычным решениям.

Некоторые коллеги, опасаясь возможной «прослушки», покупали дешёвые дополнительные смартфоны под корпоративные приложения. Я таких опасений не разделяю и использую один и тот же основной телефон, не замечая особых проблем.

Я внимательно смотрел документы, в которых описывается, как именно сервисы должны «обнаруживать VPN» у пользователей. Для iOS выполнить эти требования технически почти невозможно: система сильно ограничивает разработчика в том, какие данные он может собирать. Фактически отследить использование конкретных приложений или туннелей реально только на взломанном устройстве.

Запрет доступа в приложения только потому, что на телефоне включён VPN, — странная и в банковской сфере потенциально опасная идея. Есть огромный пласт клиентов, которые живут за границей, но продолжают пользоваться картами и приложениями российских банков. Как отличить человека, реально находящегося в другой стране, от того, кто просто зашёл через VPN?

Многие коммерческие VPN предлагают раздельное туннелирование: пользователь может указать, какие приложения должны работать «напрямую», без шифрованного трафика. Это автоматически ломает простые схемы «обнаружения VPN». В итоге борьба по таким методичкам превращается в бесконечную и дорогую гонку задуванчиков, в которой сложно достичь полной эффективности.

Технические средства противодействия, которые обязаны устанавливать операторы связи, уже работают на пределе. Периодически это видно по внезапным «окнам свободы», когда без VPN начинают открываться заблокированные сервисы: просто системы не справляются с нагрузкой.

На этом фоне перспектива тотального перехода к «белым спискам» выглядит куда реальнее, чем полное закрытие всех VPN: гораздо проще технически разрешить доступ к ограниченному набору ресурсов, чем постоянно расширять и поддерживать список блокировок.

Я надеюсь только на одно: что значительная часть сильных инженеров, способных построить действительно работающую инфраструктуру тотального контроля, уже уехала или не участвует в этих проектах по этическим соображениям. Хотя не исключаю, что это слишком оптимистичный взгляд.

То, что происходит с российским сегментом сети, я переживаю очень тяжело. Речь не только о действиях государства, но и о том, как быстро подстраивается под них крупный бизнес. Кажется, что сейчас пытаются ограничить буквально всё: доступ к популярным сервисам, возможности обхода блокировок, а параллельно активно выстраивается система наблюдения.

Особенно пугает, что профильные ведомства заметно наращивают компетенции. Это задаёт тревожный пример для других стран: если подобные технологии контроля и фильтрации доказали свою эффективность в одной юрисдикции, ничто не мешает перенять их в другой. Я вполне допускаю, что завтра за российским сценарием могут последовать и европейские государства.

Я живу в России, но работаю на зарубежную компанию. Наш рабочий VPN изначально использовал протокол, который впоследствии попал под блокировки. Просто подключиться к нему из‑под другого VPN‑клиента на том же устройстве было невозможно, поэтому пришлось строить сложный обход.

В итоге я в срочном порядке купил новый роутер, развернул на нём собственный VPN и уже через него подключаюсь к рабочему. Фактически весь трафик идёт через двойной туннель. Сейчас это работает, но стоит «белым спискам» распространиться шире — и такой способ перестанет быть жизнеспособным. В какой‑то момент единственным вариантом сохранения карьеры может оказаться переезд.

Крупные российские IT‑компании вызывали у меня большой профессиональный интерес: там сильные команды, сложные инженерные задачи. Но за последние годы они тесно переплелись с властью и превратились, по сути, в часть государственного механизма. Для меня это закрывает возможность работать в таких структурах: слишком велик риск оказаться причастным к системам цензуры или слежки.

Телеком‑рынок тоже сконцентрирован в руках нескольких игроков. Это упрощает централизованное управление и делает массовые блокировки технически реализуемыми: буквально несколько «рубильников» могут поменять ситуацию для миллионов пользователей.

Я видел, как из России уходили компании, которыми отечественный IT вполне мог гордиться. Они разорвали связи с российским рынком полностью. Было больно, но логика их решения понятна: сложно развивать высокотехнологичный бизнес, когда к тебе в любой момент могут прийти с политическими требованиями.

Отдельная тревога — рост возможностей надзорных структур. Они фактически могут обязать провайдеров закупать и устанавливать нужное оборудование, а это означает и рост расходов пользователей, и расширение возможностей наблюдения. Уже после так называемого «пакета Яровой» стоимость связи заметно выросла, и по сути мы начали платить за то, чтобы за нами могли следить.

Теперь, с появлением «белых списков», у этих структур появляется технический инструмент моментально, по нажатию кнопки, ограничить большинство пользователей набором заранее одобренных ресурсов. Да, пока что существуют разные технические «хаки», которые позволяют это обойти. Но нет ни одной технологии обхода, которую при достаточном желании нельзя было бы задавить.

Некоторые операторы связи уже сами предлагают отдельно тарифицировать международный трафик, фактически поддерживая идею разделённого интернета. Это показывает, насколько бизнес готов подстраиваться под новые правила игры.

С технической стороны у людей ещё долго останется возможность защищать свой доступ к информации. Развернуть собственный VPN‑сервер сегодня несложно, а протоколы вроде AmneziaWG пока относительно слабо отслеживаются и позволяют оставаться онлайн даже при жёстких ограничениях. Один сервер способен обслуживать довольно много пользователей.

Но сила свободного интернета строится не на мастерстве меньшинства, а на том, что большинство в обществе имеет доступ к разнообразным источникам информации. Если его сохраняют только те, кто умеет настраивать сложные туннели, стратегически битва уже во многом проиграна.

Поэтому важно не только заботиться о собственной цифровой безопасности, но и помогать окружающим разбираться с обходом блокировок и защищёнными каналами. Регулятор, напротив, заинтересован в том, чтобы для массового пользователя свободный интернет стал недостижимым. Многие уже «сдались» и перешли на рекомендованные государством сервисы и мессенджеры — и с точки зрения инициаторов ограничений это и есть главный результат.